ПРОЛОГ

    Он подготовил все: грязные бинты, нож, рваную военную форму, испачкал руки и ноги. Самое главное, что у него были документы покойного Дэвида Эллиса, чье тело гнило сейчас на солнце. Но, несмотря на свой совершенный план, Кашмен нервничал. На лбу выступили капли пота, сердце бешено билось в груди. Во рту ощущался неприятный привкус. Кашмен стоял в маленьком, дурно пахнущем кабинете и слушал. Если все пройдет хорошо, личность отъявленного предателя Эдвина Кашмена исчезнет, но, прежде чем это случится, должен замолчать Харш. Нелегко это сделать: Харш силен как бык. Ошибки не должно быть. Выбраться из создавшегося положения можно, только убив этого человека. Кашмен взглянул на часы над дверью: через минуту или немного позднее должен войти Харш. Он ждал и слушал, чувствуя, что эти ненавистные секунды не лучше, чем угроза смерти. Топот ног по коридору заставил его вздрогнуть. Дверь в кабинет резко распахнулась, и вошел Харш. Это был огромный, толстый мужчина. Похожий на борца. Форма СС плотно облегала его могучее тело и скрипела при каждом движении. — Они будут здесь через двадцать минут, — объявил он Кашмену. — Потом — капут! Он прошел мимо Кашмена и подошел к окну, разглядывая дикое место, которое называлось Бельзен, Кашмен сжал рукой ручку ножа, который держал за спиной, и шагнул вперед, к широкой спине Харша. Тот резко обернулся: — Ну с, англичанин, как тебе это нравится? Слишком поздно драпать в Берлин, а? Ты думал, что поступил правильно, — я вижу, что ты еще не удрал. Я скажу тебе, кто ты. Я ненавижу предателей. Тебя повесят раньше, чем меня. — Его маленькие красные глазки выражали ужас. Он снова повернулся спиной к Кашмену. — Тебе повезет, если твои соотечественники не войдут сюда первыми. Предателей не любят, Кашмен. Не хотел бы я быть на твоем месте. Кашмен улыбнулся. Он понимал, что должен улыбаться. — Не называй меня предателем, — хрипло сказал он. Голос его дрожал. — Постоянно только и слышу это слово, никогда не забываю о нем. Его голос был знаком миллионам британцев — голос, который в течение пяти лет войны слушали его. Это был необычный голос: не очень глубокий, но хорошо поставленный, насмешливый, хриплый. — В душе я больше немец, чем ты, — продолжал Кашмен. Он часто репетировал эти слова и этот момент. — Мое несчастье, что я родился в Англии. Но я сделал то, что велела мне совесть. И если бы все повторилось сначала, я поступил бы так же. Харш нетерпеливо дернулся. — Побереги эти слова для суда, — сказал он. — У тебя не больше двадцати минут свободы. Почему ты не идешь туда и не сдаешься? Они ждут тебя. В Англии найдется хорошая петля. — Не устраивай мелодрамы, — сказал Кашмен, приближаясь. Он стоял теперь совсем близко от огромной спины. Как Давид перед Голиафом. — Иди сам, если ты такой храбрый. Харш вздрогнул, но продолжал смотреть в окно. Для Кашмена наступил решающий момент. Несколько секунд он, как зачарованный, смотрел на широкую спину Харша, потом глубоко втянул воздух, размахнулся и изо всей силы всадил нож под левую лопатку.

Страницы: (94) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Все это - и моя сердечная симпатия к нему - внушали мне некую осторожность в отношении к Петропавловскому, как будто я опасался что-то задеть в нем, сделать ему больно.
     Я видел его в Казани, - где он остановился на несколько дней, возвращаясь из ссылки. Он вызвал у меня памятное впечатление человека, который всю свою жизнь попадал не туда, куда ему хотелось.
     - В сущности, напрасно я сюда приехал!
     Эти слова встретили меня, когда я вошел в сумрачную комнату одноэтажного флигеля на грязном дворе трактира ломовых извозчиков. Среди комнаты стоял высокий сутулый человек, задумчиво глядя на циферблат больших карманных часов. В пальцах другой руки густо дымилась папироса. Потом он начал шагать длинными ногами из угла в угол, кратко отвечая на вопросы хозяина квартиры С. Г. Сомова. Его близорукие, детски ясные глаза смотрели утомленно и озабоченно. На скулах и подбородке светлые шерстинки разной длины, на угловатом черепе - прямые давно немытые волосы дьякона. Засунув левую руку в карман измятых брюк, он звенел там медью, а в правой руке держал папиросу, помахивая ею, как дирижер палочкою. Дышал дымом. Сухо покашливал и все смотрел на часы, уныло причмокивая. Движения плохо сложенного костлявого тела показывали, что человек этот мучительно устал. Постепенно в комнату влезло десятка полтора мрачных гимназистов, студентов, булочник и стекольщик.
     Каронин приглушенным голосом чахоточного рассказывал о жизни в ссылке, о настроении политических ссыльных. Говорил он, ни на кого не глядя, словно беседуя с самим собою, часто делал короткие паузы и, сидя на подоконнике, беспомощно оглядывался, - над головою его была открыта форточка, в комнату врывался холодный воздух, насыщенный запахом навоза и лошадиной мочи. Волосы на голове Каронина шевелились, он приглаживал их длинными пальцами сухой костистой руки и отвечал на вопросы.
     - Допустимо, но - я не уверен, что это именно так! Не знаю...

Максим Горький   
««Время Короленко»»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Ваши заявки