В Пелотту мы прибыли в девять тридцать вечера, проведя в дороге около четырех часов. Пелотта – небольшой городок на побережье Флориды, похожий своими магазинами, лавками сувениров и кабачками на многие другие города.
Проезжая по главной улице, водитель грузовика Сэм Вильямс называл мне все заслуживающие внимания местные достопримечательности.
– Вот отель «Океан», – сказал он, ткнув пальцем в сторону импозантного здания на улице, ведущей к морю.
Гостиница сверкала неоновыми огнями и хромированным металлом. У входа высился большой зеленый зонт.
– Собственность Петелли, – уточнил Сэм. – Все здания до последнего кирпича. И город тоже весь его. Или почти весь. И стадион там, наверху.
На вершине холма стояло круглое бетонное здание. Крыша была возведена только над трибунами, расположенными амфитеатром; сверху на стальных пилонах крепились гроздья мощных прожекторов.
– Наверное, этот Петелли загребает бешеные деньги, – предположил Сэм. Он вытер тыльной стороной кисти распаренное лицо и, сплюнув в окно, пояснил: – Каждую субботу Петелли организует тут матч по боксу.
Машина свернула в узкую улочку, застроенную деревянными домами. В конце улочки виднелся пляж.
– Кабачок Тома Роше в конце улицы, около самого моря, – сказал Сэм, притормаживая. – Я здорово опаздываю, дружище, выбился из расписания. А то бы, конечно, проводил. Но ты скажи ему, что от меня. Том подберет попутку до Майами. Если он не поможет, обратись к его жене Алис.
Грузовик остановился на площади. Я открыл дверцу и спрыгнул.
– Спасибо, Сэм! Надеюсь, еще увидимся!
Кабачок Тома Роше представлял собой деревянное двухэтажное здание. Входная дверь была распахнута настежь, гремела музыка. Я поднялся по деревянной лесенке и остановился на пороге, осмотрелся. Взору открылся довольно просторный зал, заставленный десятком столиков, стойка с тремя испускающими пар кофеварками.
За одним столиком сидели двое мужчин в майках и грязных полотняных брюках. За другим, рядом с проигрывателем, расположился какой то тип, крепко сбитый, рослый, в костюме из белой саржи и при галстуке в красную полоску. Напротив него, отупело уставясь взглядом в стену, сгорбился небольшого роста толстячок в коричневой тройке, с панамой на голове. Облокотившись о стойку, восседал на табурете шофер рейсового автобуса в фирменной куртке и кожаных брюках. Казалось, он дремал. Щуплая, бледная женщина разливала за стойкой кофе; конечно, Алис Роше, подумал я. На другом конце стойки Том Роше засыпал в кофеварку зерна. Это был невысокого роста, загорелый, худой человек.
Некоторое время я продолжал стоять на пороге, разглядывая присутствующих. На меня никто не обращал внимания. Тут Алис направилась к столику, за которым сидели рослый тип и толстяк. Когда она ставила поднос с чашками на столик, верзила ухватил Алис выше колена. Женщина вздрогнула, чуть было не выронила чашку и сделала попытку высвободить ногу, но толстые пальцы вцепились прочно.
Тот любит слишком, этот--мало; Те ласку продают, Те покупают; те смеются, Разя, те слезы льют. Возлюбленных все убивают,-- Но все ль за то умрут?
-----
Не всем палач к позорной смерти Подаст условный знак, Не все на шею примут петлю, А на лицо колпак, И упадут, вперед ногами, Сквозь пол, в разверстый мрак.
Не все войдут в тюрьму, где будет Следить пытливый глаз, Днем, ночью, в краткий час молитвы И слез в тяжелый час,-- Чтоб узник добровольной смертью Себя от мук не спас.
Не всем у двери в час рассветный Предстанет страшный хор: Священник, в белом весь, дрожащий, Судья, склонивший взор, И, в черном весь, тюрьмы Смотритель, Принесший приговор.
Не всем придется одеваться Позорно впопыхах, Меж тем как ловит грубый Доктор В их нервных жестах страх, И громко бьют, как страшный молот, Часы в его руках...
