Я никогда его не видел.— Не видели! — вскричал я, все таки рассердившись. — Что же вы имеете в виду? Чем он хуже всех?— Я имею в виду то, что сказал, — спокойно ответил Бэзил...
Словом, вседо мелочей подцвечено здесь партийным пристрастием. Быть может, поэтомунеангличанин и нешотландец, свободный от такой кровной ..
- И без обеда,бедняжка. Мне показалось, что вы какой-то угрюмый здесь стоите, - онаперевела взгляд на матросов, вручную отводивших подвешенный контейнер напредназначенное ему место в трюме...
... Она улыбнулась и сказала:
-- Достаточно много, даже слишком. Двадцать шесть. Это настолько много,
что можно определить: ты нуждаешься в помощи... поэтому я и здесь. То, что я
намереваюсь рассказать, сугубо... сугубо конфиденциально, -- она взглянула
на меня. Вулф кивнул:
-- Так всегда говорят. Такова наша профессия. Но мои уши -- это уши
мистера Гудвина, а его уши -- мои. А что касается конфиденциальности, то я
не думаю, что преступление, которое вы совершили, было чересчур серьезным.
Она улыбнулась снова. Правда, улыбка лишь мелькнула и тут же исчезла,
но все же это была улыбка.
-- Нет, речь идет не о преступлении. Я хочу, чтобы вы нашли для меня
одного человека. Дело немного... как бы это сказать... необычно. В моем доме
находится ребенок, а я хотела бы узнать, кто его мать. Как я уже говорила,
все это строго конфиденциально. Но для некоторых это все-таки не тайна. Моя
служанка и кухарка в курсе дела, кроме них -- мой адвокат и двое моих
друзей. И это все, поскольку я не уверена что оставлю ребенка у себя.
Вулф нахмурился, что было неудивительно:
-- Я не специалист по детям, мадам.
-- Конечно, я понимаю. Дело не в том. Я хочу... но прежде я должна вам
все рассказать. Я получила его две недели назад, в воскресенье, двадцатого
мая. Позвонил телефон, я ответила, и голос в трубке сообщил, что в моем
вестибюле кое-что лежит... И там на полу я нашла сверток из одеяла. Я взяла
его, а в комнате обнаружила приколотый к одеялу листок бумаги, -- она
открыла сумочку и вынула из нее листок.
К этому моменту я был уже рядом с ней, взял записку -- достаточно было
одного взгляда, чтобы прочитать ее и протянуть Вулфу, но я обошел его
письменный стол, изучая записку. Это был листок размером четыре на шесть
обычной дешевой бумаги. Записка из пяти кривых строчек, напечатанных на
детском ге..
