... - А ты?
- Тоже нет, - сказал я. Мы шли вниз по главной тропе. За поворотом мы
увидели козий колокольчик. Но он висел на шее у мула, и мул, навьюченный
двумя мешками, спокойно щипал траву, чуть вздергивая голову немного вбок и
вверх, и колокольчик позванивал, и возле тропы стояла каменная часовня, а
рядом с ней сидел мужчина в вельветовых брюках и женщина в на брошенной на
шею яркой шали, и у ее ног стояла закрытая тряпицей корзина. Мы продолжали
спускаться, и женщина с мужчиной смотрели на нас.
- Добрый день, синьор, - сказал Дон. - Далеко нам еще?
- Добрый день, синьоры, - сказала женщина. Мужчина молча смотрел на
нас. У него были вылинявшие блекло-голубые глаза - как будто их долго
вымачивали в воде. Женщина прикоснулась к его руке, потом чуть подняла
свою, и ее пальцы вспорхнули на миг в стремительном танце. Тогда он
проговорил - высоким, резким, напоминающим стрекот цикады голосом:
- Добрый день, синьоры.
- Он глухой, - сказала женщина. - Нет, тут недалеко: вон оттуда вы уже
крыши увидите.
- Спасибо, - сказал Дон. - А то мы здорово устали. Вы не разрешите нам
здесь немного передохнуть?
- Отдыхайте, синьоры, - сказала женщина. Мы сняли вещевые мешки и
сели. Косые солнечные лучи резко высвечивали часовню и спокойную, чуть
стертую, чуть выветрившуюся статую в нише да два букетика увядших астр у ее
подножия. Пальцы женщины снова вспорхнули в проворном танце. Другая ее рука
- узловатая, задубевшая - покоилась на тряпице, прикрывающей корзину.
Неподвижная, застывшая в непривычном для нее покое, она казалась упокоенной
навеки, мертвой. Она выглядела как протез, прикрепленный к шали, -
привычный и надеваемый только по привычке. А рука со вспархивающими
пальцами казалась слишком проворной и чересчур, неестественно ловкой, - как
у фокусника...
