Петра стало так же опасно, как с императором или папой.
А его противник Себастьян Кастеллио – одинокий идеалист, во имя свободы человеческой мысли объявивший войну этой и всякой иной духовной тирании, кто он?..
Но подозрение все-таки мелькнуло, и то слава Богу. А вот Оран,
напротив, город, по-видимому никогда и ничего не подозревающий, то есть вполне
современный город. Поэтому нет надобности уточнять, как у нас любят...
... Она решила, что, должно быть, он и в самом
деле пьян.
- Вам нельзя здесь оставаться - задавят, - сказала она. - Куда вы шли?
- Не знаю... - чуть слышно ответил он.
В глазах его мелькнула тревога, и он с усилием проговорил:
- Я шел в Париж и упал, не помню как...
Теперь она его разглядела: он был жалок в своих черных брюках и черном
сюртуке, превратившихся в отрепье и едва прикрывавших сухое, костлявое
тело. Картуз из грубого черного сукна, опасливо надвинутый на самые брови,
оставлял открытыми большие карие глаза, до странности кроткие на этом
суровом, изнеможенном лице. Г-же Франсуа подумалось, что он, пожалуй,
слишком уж немощен для того, чтобы так напиваться.
- А в какое место Парижа вы направлялись? - спросила она.
Он ответил не сразу: его смущал допрос. Поколебавшись, он нерешительно
сказал:
- В ту сторону, неподалеку от Центрального рынка.
С огромным трудом он встал на ноги и, по-видимому, собирался продолжать
путь. Огородница заметила, как, зашатавшись, он оперся на оглоблю повозки.
- Устали?
- Да, очень, - прошептал он.
Тогда, подталкивая его к повозке, она сказала недовольным, нарочито
резким тоном:
- Ну-ка, живо, залезайте! Мы теряем из-за вас время! Я еду на рынок и
выгружу вас там заодно с моими овощами.
А так как он отказывался, она приподняла его своими сильными руками,
подсадила на груду моркови и репы и, совсем рассердившись, воскликнула:
- Да заткнитесь же вы наконец! Вы, любезный, мне просто надоели... Я
ведь вам толкую, что еду на рынок! Спите, я разбужу вас.
Она взобралась на повозку и села боком, прислонясь к доске передка и
держа в руках поводья Валтасара, который снова поплелся, засыпая на ходу и
шевеля ушами. Остальные повозки пошли следом, вереница возов медленно
тронулась в путь сквозь тьму; грохот колес опять отдавался эхом среди
спящих домов...
