Обыкновенно самым последним спускался с сопок старый гольд Тун-ло, но в этом году он уже вернулся, а Марьи еще не было.
Поправившись, Жм..
Скотта Фицджеральда: «Я хотел бы, чтобы ты сохранил письма Скотта для того, чтобы издать о нем посмертно хорошую книгу, а не отдавал бы их Банни (Эдмонду) Уилсону (амер...
Веселенький и
слегка под хмельком.
-- Фу,--- говорит, -- пропасть какая. Я -- говорит,---думал, что высшая
мера, а оно ничего похожего...
Джейсон прибыл к клубу Гаучо за несколько минут до полуночи. Он остановился на тротуаре, нерешительно поглядывая на сияющее множество неоновых ламп, вспыхивавших и мерцавших на фасаде здания.
Привезший его водитель такси высунул голову из кабины и тоже засмотрелся.
— Ну и заведение! — изрек он. — Высший класс. Держу пари, вам придется раскошелиться, чтобы провести ночь в таком логове, как это.
Джейсон пошарил в кармане и нагреб мелочи. Он расплатился с водителем. Он все еще колебался — заходить в этот клуб или нет, и продолжил свой разговор с таксистом:
— Не знаю, зачем я сюда приехал. А вы?
Водитель пожал плечами.
— В том, что вы сейчас сказали, есть смысл, — философски заметил он. — Многие заходят сюда и не спрашивают себя зачем. Лично я не хотел бы во что нибудь вляпаться в таком месте.
Джейсон поставил ногу на подножку.
— Наверное, вам есть куда пойти, — неторопливо произнес он. — Вы, наверное, женаты или что то в этом роде.
Таксист кивнул:
— Да. Я женат — это уж точно. Но какое это имеет отношение?
— О, имеет. В том то вся разница. Понимаете, у меня здесь нет никого. Я приехал в Нью Йорк лишь несколько часов назад. Меня поселили на десятом этаже. Это, как мне кажется, полностью изолировало меня от всяких земных контактов. Мне сказали, что клуб Гаучо — такое место, где можно найти компанию. Но я не совсем уверен, смогу ли получить здесь то, что мне хочется.
Таксист задумчиво рассматривал своего пассажира.
— Вопрос в том, чего вам хочется, — пояснил он. — Если вы ищете, с кем переспать, то, я полагаю, вы прибыли на правильное место.
Джейсон покачал головой.
— Я совсем не это имел в виду, — сказал он, — хотя вопрос заслуживает рассмотрения. Во всяком случае, я войду. Если мне не понравится, я всегда смогу уйти, не так ли?
Таксист включил передачу.
— Это ваш вечер, — буркнул он и отъехал.
Войдя в клуб, Джейсон обнаружил, что освещение там тусклое, разноцветное и скрытое, ковры толстые и пружинят под ногами. Несколько шикарных ливрейных лакеев стояли, абсолютно ничего не делая, с видом слишком величественным, чтобы хотелось к ним приблизиться. Они направили его туда, куда следует, просто указав это направление глазами. Ощущая свою совершенную незначительность и желая, чтобы хоть кто нибудь разделил с ним волнение вступительных экзаменов, он вошел в многолюдную комнату и стал оглядываться в поисках гардеробной.
Здесь была, однако, более гуманная атмосфера, чем в прихожей. Внезапно, словно ниоткуда, появилась девушка в чрезвычайно коротком белом платьице, с голубым фартучком и большим синим бантом в волосах, и взяла у него шляпу. Она выдала ему номерок, а затем, очевидно, находя, что он очень обаятелен, добавила вполне милую улыбку.
Джейсон поспешно произнес:
— Подождите минутку. Не убегайте. Чем бы вы ни занимались, не вешайте мою шляпу в дальний угол, она мне может скоро понадобиться. Я не уверен, что тут останусь. Мои нервы уже возбуждены. Полагаю, вы то привыкли к этому… этому великолепию? Должно быть, так.
... Можно
подумать, что существует лишь одно всеобщее искусство, которому безразлично,
на каком языке выражаться, нечто вроде субстанции Спинозы, которая
полноценно отражается в каждом из ее атрибутов.
Конечно, в основе всякого художественного призвания можно найти некий
единый, не сформулированный отчетливо выбор. Он уточнится только позднее под
воздействием обстоятельств, полученного образования и взаимодействия с
внешним миром. В одну и ту же эпоху разные виды искусства влияют друг на
друга, они обусловлены одними и теми же факторами общественного развития.
Если критики пытаются вывести абсурдность литературной теории из того, что
она не применима к музыке, они должны сначала доказать, что различные
искусства параллельны. А такого параллелизма просто не существует.
Отличаются не только форма, но и материал: одно дело работать над красками и
звуками, и принципиально другое -- выражаться с помощью слов. Ноты, краски и
формы не являются знаками, они нас не отсылают к чему-то иному.
8
Разумеется, невозможно свести их только к ним самим, поэтому, например,
идея чистого звука является чистейшей абстракцией.
В "Феноменологии восприятия" Мерло-Понти ясно продемонстрировал: не
существует качества или ощущения настолько очищенного, что оно не содержит
значения. Живущий в них отчетливый смысл -- легкая веселость или робкая
грусть -- остается неотрывным от них либо витает вокруг, как марево тумана в
жаркий день. Это цвет или звук. Невозможно отделить яблочно-зеленый цвет от
его терпкой веселости. Разве нельзя просто указать: "терпкая веселость
яблочно-зеленого цвета"? Существует зеленое, существует красное. Это
объекты, вещи, которые существуют сами по себе. Безусловно, можно
договориться считать их условными знаками. Так говорят о языке цветов. Но
если белые розы означают для кого-то "верность", это происходит потому, что
он на время перестает видеть в них розы, его взгляд проникает сквозь них и
различает по ту сторону абстрактную добродетель...
