Всходы были хороши, мы ждали
богатого урожая. Как раз в этот день я отправился в обход со своим сыном
Жаком. Мы вышли из дому в третьем часу дня...
В деревню на розыски отправлялась одна экспедиция за другой, но они не находили никаких следов; наконец, когда спустилась темнота, усадьбу охватил настоящий испуг...
Двое других пьяных музыкантов едва держались на ногах. Один бешено дул
в саксофон, другой - в кларнет.
&n..
Наконец меня заперли в
камере.
Я сидел там, спрашивая себя, как я мог стать причиной смерти человека,
который так хорошо относился ко мне, что даже оставил мне большую часть
своего состояния.
Мне принесли еду, но я отказался.
Позже О'Халлорен зашел в мою камеру и, засунув пальцы за ремень,
некоторое время разглядывал меня.
- Чего ты добиваешься, мерзавец? - спросил он, и, к моему удивлению,
голос его звучал достаточно дружелюбно. - Сейчас не время для такого
поведения... Предположим, ты расскажешь мне, как все это случилось?
Я упрямо глянул на него.
- Я убил ее. Остальное неважно.
О'Халлорен почесал под мышкой.
- Лейтенант хотел бы знать, когда вы сделаете заявление. - Он водрузил
шляпу на голову. - Слушай, мерзавец, если бы не кое-какие обстоятельства,
меня бы здесь не было...
Я видел, что его что-то беспокоит.
- Чего вы хотите? - спросил я.
Он опять сдернул шляпу, потоптался по камере, потом решительно
повернулся в мою сторону.
- Сугубо между нами. Я думаю, у вас что-то неладно с головой, так что
я не верю, что вы могли убить ее. Я думаю, для тебя будет лучшим молчать и
ждать, когда приедет твой адвокат.
- Вы думаете, я сумасшедший?
Он кивнул.
- Угу... все путем. Послушай мой совет. Сиди тихо. Я сообщу в
Парадиз-Сити твоему адвокату, а также партнеру Тому Люсу. А пока сиди тихо.
Это была бы последняя вещь на свете - чтобы Том Люс увидел меня в
столь неприглядном положении.
- Скажи лейтенанту, что я готов сделать заявление.
О'Халлорен некоторое время переминался с ноги на ногу.
- Смотри, парень, лучше тебе сделать вид, что ты не в своем рассудке,
но если ты будешь упрямиться, я вряд ли смогу помочь тебе, - он подался
вперед и понизил голос. - Зачем лишнее беспокойство. Понимаешь... Я вызвал
мисс Бакстер и разговаривал с ней... она просила помочь тебе. Вот так-то,
парень.
Дженни?
Я ни в коей мере не желал, чтобы Дженни повторила путь Джуди...
Чудесно, что она беспокоится обо мне, но слишком поздно.
- Скажи лейтенанту, что я готов сделать заявление, - сказал я.
О'Халлорен удивленно уставился на меня, потом махнул рукой.
- Должен сказать, что тебе грозит как минимум пятнадцать лет тюремного
заключения, - сказал он, и я видел, что он встревожен. - Даже если они
придут к выводу, что ты невменяем, ты получишь лет десять.
Но я уже принял решение.
- Скажи лейтенанту, что я готов сделать заявление. - Ведь с какой
стороны ни взгляни, я виноват в смерти Сидни. - Пятнадцать лет... десять
лет? Что ж, это действительно перемена обстановки, не так ли?
... Иногда, в веселую минуту, я неожиданно целовал ее исключительно затем, чтобы она немедленно отвесила мне здоровенную пощечину. Если я успевал вовремя наклонить голову, рука ее пролетала надо мной с быстротой пули, и я хохотал, как сумасшедший, спасаясь бегством, меж тем как она кричала мне вслед:
— Ах, каналья, я вам это припомню!
Мы стали с нею настоящими друзьями.
Но вот я познакомился на улице с молоденькой продавщицей из магазина.
Вы знаете, что такое эти парижские любовные интрижки. В один прекрасный день по дороге в университет вы встречаете юную особу без шляпы, которая прогуливается под руку с подругой перед началом работы. Вы обмениваетесь с ней взглядом и вдруг ощущаете как бы легкий толчок, какой испытываешь иной раз от взгляда женщины. Одна из прелестей жизни — в этой внезапной физической симпатии, расцветающей при случайной встрече, в этом тонком, изящном соблазне, которому сразу поддаешься, соприкоснувшись с существом, созданным для того, чтобы нравиться нам и быть нами любимым. И будет ли оно горячо любимо или не очень, — не все ли равно? В его природе есть что то, отвечающее тайной жажде любви, заложенной в природе вашего существа. С первого же раза, заметив это лицо, этот рот, волосы, улыбку, вы чувствуете, как обаяние их проникает в вас сладкой и восхитительной радостью, вы чувствуете, что вас наполняет какое то блаженство, что в вас внезапно пробуждается к этой незнакомой женщине некая, еще смутная нежность. Так и чудится в ней какой то призыв, на который вы откликаетесь, что то притягивающее, что манит вас к себе; так и чудится, что вы уже давным давно знакомы с ней, уже видели ее когда то и знаете, о чем она думает.
На следующий день в тот же час вы проходите по той же улице. Опять встречаете ее. Возвращаетесь сюда на Другой день и еще на следующий. Наконец завязывается разговор. И любовная интрига следует своим чередом, закономерным, как болезнь.
Итак, к концу третьей недели мы с Эммой находились в том периоде, который предшествует падению. Падение совершилось бы даже и раньше, если бы я только знал, где устроить свидание. Подруга моя жила у родителей и с непреклонным упорством отказывалась переступить порог меблированных комнат...
