Джуди надевала шляпу перед висевшим на стене осколком зеркала, когда
вошел Хьюард. Теперь они были в кафе одни. Все остальные служащие уже ушли.
- Что тебе дал Глеб? - бесцеремонно, в своей манере, хозяин сразу взял
быка за рога.
Агрессивный тон Хьюарда и ледяной взгляд подсказывали Джуди, что надо
быть настороже.
- А разве вы не слышали, что я сказала Доусону? - фыркнула она. -
Ничего он мне не давал.
- Я слышал, что ты сказала Доусону, не сомневайся... - Сэм подошел к
ней ближе. - Если ты не научилась врать искуснее, чем делаешь это сейчас,
тебе лучше молчать. Доусон догадался, что ты как-то замешана в эту историю.
Если он даже не был уверен, что Гарри отдал тебе кольца, то что между вами
что-то есть, понял.
Кольца?! Джуди почувствовала, что ее лицо побелело под слоем
косметики.
- Я... Я не знаю, о чем вы говорите.
- Послушай-ка, девочка, - сказал Хьюард, смягчаясь, видя испуганное
выражение ее глаз. - До сих пор ты вела себя умницей, но сейчас это не так.
Глеб работает за пределами нашего округа. Мы для него ничего не делаем, и
он для нас тоже. Дошло? Ты этого не знала, мне следовало тебя предупредить.
Ладно, я тебя не виню. Он слишком ловок. Из его сетей еще никто не
ускользнул.
- Говорю же вам, что он мне ничего не давал, - возразила Джуди с
бьющимся сердцем. Если только она признается, что взяла у Гарри краденое,
придется во всем подчиняться Хьюарду. Какая же она дура, что приняла пакет.
Она должна была догадаться, что к чему. В эту минуту она ненавидела себя за
то, что оказалась такой легкомысленной.
Хьюард изучал ее. Его грубое лицо посуровело.
- Послушай. Сегодня одна знатная дама оставила на туалетном столике
два кольца с бриллиантами стоимостью в тысячу долларов. И фью. Таков Глеб.
Он действует в доли секунды и специализируется на спальнях. Это его
профиль. Доусон о нем знает, я тоже. Он явился сюда сразу после кражи, и я
думаю, звонившая сюда женщина предупредила, что полиция идет по его следу.
Вот он и оставил добычу тебе. Это тоже один из его любимых трюков. Ему
наплевать, что он ставит под удар других, спасая собственную шкуру. Глеб
вонючая тварь, я не люблю парней, которые приводят сюда фликов. У меня нет
времени за ними бегать, и я хочу получить эти кольца.
Джуди схватила пальто и шляпу и устремилась к выходу. Хьюард преградил
ей путь.
- А ну-ка, на минутку, - прошипел он, и в его глазах мелькнул недобрый
огонек.
- Не знаю, я ничего не знаю об этих кольцах.
... Ты помнишь вечера?
На варке богомольно вздыхала корова, хруистела сладкой свекольной ботвой. А
тебя для потехи спускали с цепи, травили тебя на кошку: ату ее! И,
однажды,-- ты помнишь, ты никогда не забудешь: кошка увязла в щели под
забором, раз! -- прыжок -- и ты, урча, уже мотала головой, рвала и
вгрызалась в кошкино брюхо, а прыщавый гоготал, и кагакали в куримке
взбуженные гуси, индюшки и куры. А потом усталая, у входа в конуру, ты
звенела цепью и сосала слюнявый огрызок сахара. Но глаза были зажмурены,
чтоб не видно было, что они похожи на человечьи, и всю ночь ты вздыхала: о
чем вздыхала?
От черепушки до черепушки ты меряла время. Твой собачий мир -- конуру,
водовозку и каретный сарай -- накрыло серым, сырым веретьем -- осенним
небом: ты мокла покорно. Вылезало солнце, в трех багровых студеных кругах --
багровое, как кровь загрызенной кошки: ты треской тряслась от стыди. Ты
покорно таскала сосульки на шубе; кололи, лечь было нельзя -- ты покорно
таскала, пока сами собой не растопились сосульки, пока юркие, как ящерки, не
зажурчали ручьи, не поволокли навозные комья вон со двора. Своими глазами --
человечьими -- ты глядела весь день на солнце, за солнцем ходила кругом
конуры -- ходила весь день, звенела ржавой цепыо. И закрутилась, запуталась
вокруг шеи, ты рванула -- и лопнула цепь.
Секунду стояла остолбенело -- и эх! -- взвилась. Через забор, по талым
сугробам, с мокрым брюхом -- пар валом валит -- ты носилась, пьяная от
солнца, от воли, от чуть приметного парного курева земли из-под снегу. И
где-то под голым, черным еще, переплетом сирени на синем небе, где-то ночью
в проулке, на кучах теплой золы, среди пьяных весною и волей...
Черепушки не было, нечем было измерить время: может -- день, может --
месяц. Но это не был день: уж слишком жестоко голод закорючивал в брюхе
кишки...
