А все это, конечно, привлекало народ. Любопытно было. Оттого и шли
сюда. А шли важные люди. Были тут и фоны, и бароны, и прочая публика...
— Наконец то весна пришла!
— Похоже что так.
— Сегодня будет чудесный денек!
В огромные окна кабинета начальника полиции врывались потоки солнечного света — ни ..
А когда мы столько кур потеряли, самим
пришлось от яиц отказаться, -- не слушать же мне от мистера Талла попреки,
что это я настояла на покупке...
- Вы теперь сами видите, какой он. У него еще часто бывают подобные
кризисы. В течение нескольких дней он бывает совершенно нормален, потом на
него снова что-то находит, и он требует своего брата. Это очень печально, и
я сильно опасаюсь, что пройдет немало времени, прежде чем он совсем
поправится.
Сьюзен, совершенно ошеломленная и сильно испуганная, не знала, что
ответить.
- Но... Он, по крайней мере, счастлив? - наконец спросила она,
умоляюще глядя на врача.
- О да! Не беспокойтесь на его счет, - заверил он. - Вы сами найдете
дорогу или мне вас проводить? Мне ведь надо идти к нему.
- Да... Да, доктор, не беспокойтесь, я сама выйду отсюда, - сказала
Сьюзен и кивнула ему на прощание.
В холле Сьюзен остановилась, чтобы осмотреть конверт, данный ей
Вайдеманом. После небольшого колебания она вскрыла его и вытащила розовую
бумажку. Это оказался чек, подписанный администратором банка Вайдемана на
сумму в пять тысяч фунтов стерлингов. Она несколько минут стояла совершенно
неподвижно, с недоумением разглядывая чек, голова ее кружилась. "Да, он
действительно очень добр", - подумала она о Вайдемане.
Нетерпеливый звук клаксона полицейской машины заставил ее вздрогнуть.
Она быстро сунула чек в сумочку. Вот она и независимая особа. Она может
даже подумать о том, чтобы создать собственное дело. Можно открыть контору,
купить маленький магазин, даже создать контору частного сыска...
Снова раздался звук клаксона, более нетерпеливый, чем первый. Она
быстро открыла входную дверь, бегом спустилась по ступенькам и побежала к
машине, где ее ждал Адамс...
... Я люблю -- уверен, не ошибусь,
если скажу: мы любим только такое вот, стерильное, безукоризненное небо. В
такие дни весь мир отлит из того же самого незыблемого, вечного стекла, как
и Зеленая Стена, как и все наши постройки. В такие дни видишь самую синюю
глубь вещей, какие-то неведомые дотоле, изумительные их уравнения -- видишь
в чем-нибудь таком самом привычном, ежедневном.
Ну, вот хоть бы это. Нынче утром был я на эллинге, где строится
[Интеграл], и вдруг увидел станки: с закрытыми глазами, самозабвенно,
кружились шары регуляторов; мотыли, сверкая, сгибались вправо и влево; гордо
покачивал плечами балансир; в такт неслышной музыке приседало долото
долбежного станка. Я вдруг увидел всю красоту этого грандиозного машинного
балета, залитого легким голубым солнцем.
И дальше сам с собою: почему красиво? Почему танец красив? Ответ:
потому что это [несвободное] движение, потому что весь глубокий смысл танца
именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. И если
верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей
жизни (религиозные мистерии, военные парады), то это значит только одно:
инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы, в теперешней
нашей жизни -- только сознательно...
Кончить придется после: щелкнул нумератор. Я подымаю глаза: О-90,
конечно. И через полминуты она сама будет здесь: за мной на прогулку.
Милая О! -- мне всегда это казалось -- что она похожа на свое имя:
сантиметров на 10 ниже Материнской Нормы -- и оттого вся кругло обточенная,
и розовое О -- рот -- раскрыт навстречу каждому моему слову. И еще: круглая,
пухлая складочка на запястье руки -- такие бывают у детей.
Когда она вошла, еще вовсю во мне гудел логический маховик, и я по
инерции заговорил о только что установленной мною формуле, куда входили и мы
все, и машины, и танец...
